| Г. Устюгов Я > Художник | ||||
|
|
А может, то птенец летит один и на лету Роняет последнее зерно из клюва. Не знаю, долог ли путь твой, птица?.. И где твой обетованный дом?.. Взгляни в глаза ей, и они тебе скажут: «Вот он…» И ты, глазами птицу провожая, мечтаешь О двух крылах, о доме и о вечном рае…
Оксана Рижская
Мир поэзии Геннадия Устюгова
Поэзия Устюгова поражает – так же как и его картины, и сама личность художника. Творческий вечер – не столько возможность пообщаться с автором: задать вопросы, получить ответы – такой традиционный формат общения здесь просто не срабатывает. Это, скорее, случай – и, возможно, единственный – увидеть, услышать, понять, кто такой Геннадий Устюгов.
А Вы сочиняете стихи? А сказки? – первый вопрос Устюгова при знакомстве. Свои стихи он тоже называет сказочками. (И действительно, трудно вписать эти тексты в рамки литературных жанров. Ясно только, что это поэзия – в том, более широком смысле слова, которое было принято в 19 веке.) Нет? – удивляется он, – а почему? Только сейчас начинаю догадываться: наверное, это такая особенность строения мозга и глаза художника, и поэтическое творчество – просто естественное следствие умения выводить буквы на бумаге, записывать слова. Вся жизнь, которая его окружает, – видимые, слышимые, ощущаемые образы. Внешний видимый мир – для кого-то площадка реализации желаний и амбиций, для кого-то источник мелких помех, для кого-то предмет вожделений, соперник или просто декорация, пространство, где течет наша обыкновенная жизнь: дом-работа-кухня-магазин. Все мы похожи одинаково-трезвым взглядом на реальность. Глаз художника видит иное: природа, город, люди и события – все имеет для него совершенно иную, образную форму существования. В структуре этих сущностей преобладает эмоциональное содержание: боль, печаль, нежность, искренность, – которое и формирует смысл и содержание любого видения или события. Наверное, так воспринимают мир дети: мама – это что-то теплое, ласковое, доброе и мягкое, мама – это жизнь. Мяч – веселое и быстрое, упругое, мяч – это игра. Снег – новое, чистое, холодное, сверкающее и радостное, снег – это чудо. Эмоция составляет доязыковое ядро любого понятия. Может быть, поэтому так трудно описывать словами картину. И так легко в тишине просто ощутить ее смысл. Может быть, вглядываясь в картину, мы просто вспоминаем ту эмоционально-образную полноту восприятия предметов и событий и самого существования в мире, которая так легко давалась в детстве. И которая ушла, как только мы стали взрослыми. Поэзия Устюгова, его картины и рисунки – просто разные формы фиксации окружающего и происходящего. Той реальности – общей, и никогда не совпадающей с нашей, – в которой он живет. Подписи к картинам – поэтический комментарий визуального образа. А стихи-сказки-тексты – не литература, а просто запись окружающих образов-вещей и образов-событий. Все они – одинаково реальны, но это особый, странный для нас "наивный" реализм раннего христианства. "Наивный" – не отягченный разъедающим душу и ум поздним знанием. Все, что появляется в стихах Устюгова – это все реально и остро увиденное-почувствованное-пережитое в синкретически полном чувственном восприятии. И снег, и птицы, и ангелы, и огонь в полночной вышине. Горит огонь в полночной вышине, Бескрайний купол небосклона Повис над вечною землей Вспоминаю его картины: земля, как будто увиденная откуда-то сверху – с высоты полета ангела, – просто земная поверхность, написанная в тех самых "земляных" цветах, которыми пользовался еще Феофан Грек для передачи символа-понятия земного, человеческого – вечная земля, над ней шар солнца («солнышко, – говорит Устюгов, – от солнышка всё, жизнь»); и еще (оргалит – просто картон, тоже дающий основной земляной тон, поверх которого ярко, огненно, в той же ранне-христианской символике, – масло): Люди молятся солнцу, чтобы оно не погасло. И возвращается мой взгляд обратно Из пучины мирозданья. Обратно? Куда обратно? Туда, к Отцу – из пучины мирозданья. Странное это сочетание заставляет вспомнить древние библейские истории: строительство Вавилонской башни, которое закончилось не только смешением языков, но и гибелью тысяч людей (миро-здание – то есть мирское, земное, кажущееся столь надежным, крепким и высоким – и разрушающееся в один момент, миро-здание – которое есть пучина, способная поглотить и погубить человека), и сегодняшние истории: страшные ураганы, цунами, наводнения. Но хочется смотреть все вверх на звезды, Они горят, как храмы-зданья, Чьей созданы божественной рукой?.. Откуда это архаическое чувство мира? Откуда это древнее знание? Стих – как будто бы перевод прекрасных, непривычных для нашего уха текстов Ломоносова или Державина. Олег Фронтинский говорит: Устюгов знает все, он знает не меньше нас. Знает ли Устюгов о Небесном Иерусалиме? Может, и не знает – но он видел Град Небесный. Чу, слышишь, чей-то крик и посвист крыльев, То боги или ангелы летят из рая Как он произнес это некрасовское «чу» – о которое я спотыкалась каждый раз в этом стихе! Ясно: это не литературный знак, не слово среди слов – это единственно верный способ отобразить происходящее, когда внезапно замираешь от неожиданного нездешнего звука.Странный этот текст со странным подбором слов поражает сгущенным символизмом – символизмом наивным, идущим от обостренной восприимчивости органов чувств. Он ищет выражения в языке, пытается прорваться, протрудиться сквозь словесную массу. Собственно стиховой ритм здесь – необычный (неумелый?), скреплен лишь двумя довольно неловкими рифмами. Привычная для нас убаюкивающая мелодика стиха полностью отсутствует. Это более древняя, архаичная поэтика: не мелодическое – но гармоническое развитие; не приятная уху волнообразная смена ударных-безударных слогов, звуковая волна, которая приобретает почти самостоятельное эстетическое содержание и вытесняет слово – но особый ритм сменяющихся образов, изредка подкрепленный рифмой. Символ рождается, разрывая пелены слов – через цепочку странных образных соположении и трансформаций. Почему птенец? почему один? почему зерно и почему последнее? Что означают все эти слова? Где искать ключ к этим символам? В Евангелиях? В Откровении? Сам Устюгов не нуждается ни в каких ключах – ведь для него эта зафиксированная стихом картина столь же ясна и остра своим реальным смыслом, как и все другие записанные в тетрадях картинки."По мотивам писем"Удивительное это слово озим – похоже просто на ошибку или описку – а больше всего на какую-то древнюю, исконную форму нескольких современных слов, где все эти смыслы как будто сосуществовали в едином образе: и озимь, и земля (оземь), и слой листьев, покрывающий землю, и приближение зимы – мерзлая, озябшая земля, покрытая слоем смерзшихся листьев и травы. Землю Устюгов чувствует как собственную плоть, из нее он вырос и впитал ее соки, ее знания: "лист истлеет и даст земле тепло, тепло – от листвы и от червей". Прямо от нее родились и непосредственно-архаические образы его поэзии. Неподдельно-настоящие, чисто Устюговские: Осень, пусто кругом… Вот по дороге идет старуха с железной косой… Вот она уже косит, И трава под косою голосит… Осень, пусто кругом… Такое можно только непосредственно услышать – голос травы, голосящей под железной косой страшной старухи смерти. Что это за трава? Здесь сразу несколько планов – это и «реальная картинка», и древнейший образ: железная коса – орудие войны, покошенная трава – погибшие; но есть и еще одно преломление этого образа: человек-трава – древнейший русский образ. И трепеща огневи причащаюся, трава сый – я – трава, мое естество – трава, потому с трепетом приемлю в себя огнь причастия, причащаюсь огню, и чудо: горю огнем и не сгораю, как купина неопалимая (купина – куст – трава). Листок последний упал на озим Снега покроют плотно землю, И все под снегом истлеет… "… и даст земле тепло, тепло от листвы и от червей". Одинока церьковь – Генька Устюгов – откуда эти трогательные и полные нового чистого смысла древнейшие формы? Откуда это архаическое чувство мира? Устюгов читает без пафоса, без поэтических подвываний, совершенно обыденно, с заметным трудом освобождая слова от графических оболочек. Читает свои стихи, точно вопроизводя все знаки препинания, добавленные в печатный текст редактором: точка, точка, точка, запятая, двоеточие, кавычка, кавычка. И точно спотыкаясь о них – они здесь лишние, они не несут никакого образного содержания, и мешают непредсказуемо-свободным соотношениям предметов и явлений; видений и эмоций. Он читает текст – как текст, не считаясь с условностью знака. Любой знак для него одинаково реален и необходим. Слушатели недоумевают. Иногда он дает краткий комментарий: это я в трамвае ехал… снег выпал такой красивый и лежал на деревьях, на дорогах… вот на рисунке две девушки обнимаются… здесь кувшины, чашка – натюрморт… девушка с цветком – похожа на кого-то из вас здесь (оглядывает аудиторию) – вот на Вас, с черными волосами… мальчика везут в больницу – скорая помощь – и вот шприц здесь и маска врача… Кажется, будто он сам не понимает ни значения, ни ценности, ни содержания собственного искусства. Нет, он просто не видит этого так, как видим мы – он не видит здесь искусства. Ведь для него это просто точная фиксация реальности его мира: мира, в котором он живет, в котором чувствует и любит, – мира поэзии Геннадия Устюгова. Нашего мира – такого трепетного и хрупкого. Город в инее… Не разрушьте сказочный мир.Тихо падает дождь, тихо идет снег, Тихо плывут звезды по небу, Движется все вокруг. Посмотришь, также и люди – Идут и идут… Течет кровь из раны бытия… Ни бог, ни ангел… кто здесь я?.. Осень Листок последний упал на озимОксана Рижская 8 декабря 2005 СПб
Статьи Оксаны Рижской:
"Тридесятое царство" "Открытие выставки"
Оксана рекомендует: Олег Фронтинский. Встреча с Устюговым
Сестрёнки, братушки, друзья и партнёры:
|
|
 |
 |
 |
