Набоков: «ЛИТЕРАТУРА, ЭНТОМОЛОГИЯ, ШАХМАТЫ»

Юрий Молодковец ДРУГИЕ БЕРЕГА. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

В одиннадцатой главе своей автобиографической книги «Другие берега» Набоков вспоминает свое посещение Эрмитажа. Юрий Молодковец, много лет работающий фотографом в Государственном Эрмитаже, представляет серию фотографий фрагментов картин, предметов прикладного искусства и деталей интерьеров Эрмитажа, переходящую в некое путешествие по Музею, которое развивает две набоковские темы: шахматы и бабочки.
Наталья Флоренская БАБОЧКИ НАБОКОВА
		Работы научного иллюстратора Натальи Флоренской практически никогда не появляются на художественных выставках, однако хорошо знакомы ученым, студентам и школьникам по многочисленным естественнонаучным изданиям, учебникам, атласам и определителям. В серии акварелей БАБОЧКИ НАБОКОВА изображены некоторые из чешуекрылых, упоминаемых на страницах таких набоковских произведений, как «Пнин», «Лолита», «Бледный огонь», «Ада», «Истинная жизнь Себастьяна Найта», а также в многочисленных стихотворениях и письмах писателя. Это, например, Red Admiral (Адмирал), Camperwell Beauty (Траурница), Swallowtail (Парусник), Gatekeeper (Привратник), Small Copper (Червонец) и Marbled White (Галатея).
Александр Флоренский AUDICION COLOREE

Выступающий здесь в качестве живописца Александр Флоренский создал серию небольших холстов на тему феномена, названного Набоковым «цветной слух (audition coloree)» и описанного в «Других берегах». Каждой букве в сознании писателя соответствует определенный цвет или оттенок, которые он описывает следующим образом -- «Переходя к спектру, находим: красную группу с вишнево-кирпичным Б, розово-фланелевым М и розовато-телесным В; желтую группу с оранжевым Ё, охряным Е, палевым Д, светло-палевым И, золотистым У и латуневым Ю …» и так далее. Любопытно, что столь необыкновенно чувствительный к цвету Набоков был совершенно равнодушен и невосприимчив к живописи в ее чистом виде (те редкие описания произведений изобразительного искусства, что встречаются в его прозе, ограничиваются исключительно остроумным пересказом сюжета). Именно средствами вышеупомянутой живописи Флоренский попытался проиллюстрировать «азбучную радугу» Набокова, опираясь на изящные, хотя и достаточно расплывчатые авторские описания вроде «каучукового Г», «жестяного Ц», «клистирного Ч» или «пыльно-ольхового Ф».
Митя Харшак МАНУСКРИПТ
		Митя Харшак исследует одну из ранних рукописей Владимира Набокова в контексте графического дизайна и создает оригинальную шрифтовую гарнитуру на основе набоковской скорописи. Анализ начертания каждой буквы дает большой материал для создания уникального набоковского шрифта. Работы Харшака последовательно показывают процесс графического исследования рукописи от вычленения отдельных знаков и сквозного наложения их друг на друга с целью определения наиболее характерного контура до корректировки окончательного начертания. В своих шрифтовых плакатах Харшак с чрезвычайным пиететом относится к оригиналу Набокова, допуская лишь минимальные изменения почерка писателя. Автор занимается в большей степени скрупулезным анализом набоковского манускрипта, наблюдениями за характером каждой из литер азбуки, нежели привычным ему графическим дизайном. Аскетичная черно-белая подача плакатов концентрирует внимание на графике шрифта и подчеркивает исследовательский характер проекта.

Валентина Шульгина (Тамара) 1916	В. Набоков 1916
В. Набоков "Другие берега" Отрывки из одиннадцатой главы Мы встречались за рекой, в парке соседнего имения, принадлежавшего моему дяде: в то лето он остался в Италии, – и мы с Тамарой безраздельно владели и просторным этим парком с его мхами и урнами, и осенней лазурью, и русой тенью шуршащих аллей, и садом, полным мясистых, розовых и багряных георгин, и беседками, и скамьями, и террасами запертого дома… Я гасил фонарик и ощупью поднимался по скользким ступеням. В беспокойной тьме ночи столетние липы скрипели и шумно накипали ветром. Из сточной трубы, сбоку от благосклонных колонн, суетливо и неутомимо бежала вода, как в горном ущелье. Иногда случайный добавочный шорох, перебивавший ритм дождя в листве при соприкосновении двух мощных ветвей, заставлял Тамару обращать лицо в сторону воображаемых шагов, и тогда я различал ее таинственные черты, как бы при собственной их фосфористости; но это подкрадывался только дождь, и, тихо выпустив задержанное на мгновение дыхание, она опять закрывала глаза. С наступлением зимы наш безрассудный роман был перенесен в городскую, гораздо менее участливую обстановку. Все то, что могло казаться – да и кажется многим – просто атрибутами классической поэзии, вроде "лесной сени", "уединенности", "сельской неги" и прочих пушкинских галлицизмов, внезапно приобрело весомость и значительность, когда мы в самом деле лишились нашего деревенского убежища. Меблированные комнаты, сомнительные, как говорится, гостиницы, отдельные кабинеты, весь трафарет французских влияний на родную словесность после Пушкина, был, признаюсь, вне предела дерзаний шестнадцатилетнего тенишевца. Негласность свиданий, столь приятная и естественная в деревне, теперь обернулась против нас; и так как обоим нам была невыносима мысль встречаться у меня или у нее на дому, под неизбежным посторонним наблюдением, а лукавства у нас не хватало, чтобы предвидеть, как скоро мы бы с этим наблюдением справились, Тамара, в своей скромной серой шубке, и я с кастетом в бархатном кармане пальто, принуждены были странствовать по улицам, по обледенелым петербургским садам, по закоулкам, где как-то разваливалась набережная и где приходилось сталкиваться с хулиганьем, – и эти постоянные искания приюта порождали странное чувство бездомности: тут начинается тема бездомности, – глухое предисловие к позднейшим, значительно более суровым блужданиям…. Мы сиживали на скамейках в Таврическом Саду, сняв сначала ровную снежную попону с холодного сидения, а затем варежки с горячих рук. Мы посещали музеи. В будни по утрам там бывало дремотно и пусто, и климат был оранжерейный по сравнению с тем, что происходило в восточном окне, где красное, как апельсин-королек, солнце низко висело в замерзшем сизом небе. В этих музеях мы отыскивали самые отдаленные, самые неказистые зальца, с небольшими смуглыми голландскими видами конькобежных утех в тумане, с офортами, на которые никто не приходил смотреть, с палеографическими экспонатами, с тусклыми макетками, с моделями печатных станков и тому подобными бедными вещицами, среди которых посетителем забытая перчатка прямо дышала жизнью. Одной из лучших наших находок был незабвенный чулан, где сложены были лесенки, пустые рамы, щетки. В Эрмитаже, помнится, имелись кое-какие уголки, – в одной из зал среди витрин с египетскими, прескверно стилизованными, жуками, за саркофагом какого-то жреца по имени Нана. В Музее Александра Третьего, тридцатая и тридцать третья залы, где свято хранились такие академические никчемности, как например картины Шишкова и Харламова, – какая-нибудь "Просека в бору" или "Голова цыганенка": (точнее не помню), – отличались закутами за высокими стеклянными шкалами с рисунками и оказывали нам подобие гостеприимства,– пока не ловил нас грубый инвалид. Постепенно из больших и знаменитых музеев мы переходили в маленькие, в Музей Суворова, например, где, в герметической тишине одной из небольших комнат, полной дряхлых доспехов и рваных шелковых знамен, восковые солдаты в ботфортах и зеленых мундирах держали почетный караул над нашей безумной неосторожностью. Но куда бы мы ни заходили, рано или поздно тот или другой седой сторож на замшевых подошвах присматривался к нам, что было нетрудно в этой глуши, – и приходилось опять переселяться куда-нибудь, в Педагогический Музей, в Музей придворных карет, и наконец в крохотное хранилище старинных географических карт, – и оттуда опять на улицу, в вертикально падающий крупный снег Мира Искусства… http://www.lib.ru/NABOKOW/drgberega.txt Фото В. Набокова и В. Шульгиной из книги Vladimir Nabokov A Pictorial Biography (Compiled & Edited by Ellendea Proffer) Ardis, Ann Arbor 1991

ОТКРЫТИЕ ВЫСТАВКИ 10 АПРЕЛЯ В 18 ЧАСОВ