Оксана Рижская

Поэт – человек, который пишет стихи. Странное существо. Старинное. Стороннее.

Как коллекционер редкие вещи, поэт любовно собирает и складывает в свои книги запахи, листья, дожди, камни, звонки, ожидания, все мелочи, из которых состоит жизнь. Нанизывает на нити стихов, вглядывается, примеряет слова – и пронзает рифмой.

Так скульптор нащупывает руками будущую форму – поэт вдруг нащупывает в слове линию судьбы. И тогда наяву происходит то, что сказалось много лет назад случайно, или ради красного словца, или просто «для рифмы». И слово оборачивается жизнью – будет и открывание Америки, будет и возвращение в город после 12 лет разлуки. Все – как в написанном когда-то стихотворении.

Тысячу раз приезжал в Питер во сне. Ни разу не приехал наяву...

Теперь, Игорь, ты вернулся: вот она, здесь – твоя книга.

 

Снова, и снова стих за стихом разворачивает, испытывает и проявляет смысл основных мотивов: дождь, воды, круговорот и возвращение, вода и водка, и воды потопа – вот лишь одна линия. И тогда в обычной зарисовке льющего дождя вдруг открывается глубинная, «нутряная» тоска Ноя о выживании – внезапно проснувшаяся тоска, которой тысячи лет. И извечная бездомность (и есть еще странное чувство, что дом этот – мой… «мой» – скорее заклинание, чем констатация), и скитания в поисках дома, и вечный Исход, и возвращение домой (куда? в райский сад? в Арборетум? или в обетованную землю?). Или это бесконечная дорога с еще одной – кто знает, последней ли? – остановкой на пути, или просто еще один поворот? А может быть, и последний – последний Exit перед той дорогой, за каждый метр которой придется платить: направо пойдешь – коня потеряешь, налево пойдешь – сам жив не будешь…

Большинство моих знакомых уехали не за «благами», а из примитивного человеческого страха. Страха за своих детей. Страх, живущий в нас, невозможно объяснить тому, кто этот страх не испытал. Не потому, что это какой-то «секретный» необъяснимый страх, а потому, что этому страху – тысячелетия. Он, возможно, уже на генном уровне: то засыпает, пропуская пару поколений, то вдруг просыпается вновь. Наследственная болезнь.

Пять поколений моих предков похоронены не там, где родились. По маминой линии все её тётки и дядьки (братья и сёстры её мамы) каждый год летом собирались с детьми в Витебске, в доме маминой бабушки. Приезжали из Москвы, Ленинграда. Большая дружная семья. В 1941 мама с бабушкой должны были приехать в начале июля в Витебск. Все остальные уже были там. Их всех расстреляли немцы: от грудных детей до старухи – моей прабабки.

 Я убеждён, что человек не имеет права растить детей в окружении ненависти. Я помню свои школьные годы. Было много злобы, ненависти. Ведь то, что я другой, было написано на первой странице школьного журнала. Да ещё скрипочка, как пародия какая-то. Для своей дочери я этого не хотел.

 А вот и еще одна линия, вливающаяся в тот же сюжет: голос – телефон – письма.

Потом все уехали. Ты себе даже не представляешь, какое это одинокое чувство, когда целый пласт людей, с которыми ты общался, – исчез, пропал. Вот номера телефонные ещё помнишь, а людей уже нет. Как у Мандельштама.

Были ли среди этого потока уехавшие «за благами»? Несомненно, были. Любое массовое движение всегда имеет дополнительные линии, пунктиры, извилины, идущие как бы параллельно основному вектору. Но и эти люди ехали не за конкретными благами, а за какими-то новыми возможностями, новыми горизонтами. Так, например, толковый деревенский мальчик или начитанная девочка уезжают в город, где «жизнь». Возможно (я пристально всматриваюсь в себя), это были даже не параллельные тренды, а такая жёстко сплетённая косичка каната из страха, жажды новых горизонтов, надежд, отчаяния, ощущения второго начала жизни, авантюризма. Это очень мощный канат, способный вытянуть человека из пропасти, или стать удавкой вокруг шеи. Ошиблись ли мы тогда? Какое это имеет значение теперь? Жизнь построилась так, а не иначе. Кто хотел – переиграл обратно, остальные живут «здесь».

 Стих за стихом мы движемся наугад, наощупь – в лабиринтах смысла, разворачиваем склеивающиеся в бесконечную ленту Мёбиуса обертки слов. Вот лишь некоторые из тех нитей, которые мы, читатели, можем раскрутить – должны раскрутить, чтобы, двигаясь по задаваемой ими траектории, раскрыть внутренний сюжет: открытые и закрытые окна, двери, портьеры, ключи; звонок, телефон, голос, письма и марки (марки – Парки – парикмахерши); лампа, луна; снег – как одно из множества воплощений, ликов времени; дождь; дорога… Это увлекательное занятие (жаль, в школе нас этому не научили). Отчасти похоже на разгадывание хитрого ребуса или кроссворда, а отчасти – на игру в морской бой – только куда интереснее. (Представим на минуту: в пригородных электричках вместо сканвордов, чайнвордов, анекдотов и мороженого разносят небольшие книжки стихов. Пастернак! Новое издание «Поверх барьеров» в мягком переплете. Мандельштам! Булат Окуджава! Олег Григорьев! А для любителей современной поэзии – …)

Три линии свиваются в одну нить, сматываются в общий клубок жизни, срастаются так, что не понять, не отделить. Три объяснения, оправдания, три формы жизни: любовь, творчество и вечная история. Так сливаются (как воды, просто) слова из разных азбук – разные культуры и разные языки. Ветхий Завет (и шире, библейские мотивы); русская поэтическая культура; язык питерских камней и улиц, домов, окон, трамваев, дождей и голых веток – и реалии Нового Света. И тогда сквозь реальную «мелочность», детальность вдруг проступает символичность собранных в стихи событий.

 

То, что ты пишешь про набор мотивов у художника, – правда. Просто художник тоже человек и что-то ему ближе, интереснее. Потом есть ещё какие-то пласты, необъяснимые озарения – как золотой прииск нашёл и разрабатываешь. Вот как-то писалось иначе, потом перестало писаться совсем, потом – бум – новый пласт. И пошло опять: одно, второе, третье. Всё как-то внутренне зависимо, связанно. Один мотив. Потом опять проходит. Иногда годы проходят между пластами, как у Пастернака. Иногда поэт всю жизнь доказывает, что его поздние пласты интереснее ранних, как Ахматова. А иногда просто, как два разных поэта, например как Заболоцкий до ареста и после ареста (кстати, «оба» – совершенно недооценённые поэты).

А в музыке эти мотивы тоже есть. Вот смотри – с появлением портативной звукозаписи, когда большую симфоническую музыку можно многократно слушать (в машине, например) без того чтобы облачаться в смокинг и трястись через весь город в Филармонию, появились новые возможности. Я раз 30 слушал каждую симфонию Шостаковича с 4-й до 13-й. И вот я уже слышу, как многие мотивы, гармонические картины, ритмические рисунки переходят из одной симфонии в другую. Например, у него есть такой своеобразный ход, который я назвал для себя «ход истории» – такой мерный переход, движение – громадное, суровое, неотвратимое, как вращение Земли. («Неотвратимое вращение» –  чем не название для книги! Нет, звучит, как «отвращение»… Жаль.) Так вот, оказывается, в этом ходе зашифровано имя Шостаковича (DSCH), т. е. это как бы не (с)только ход истории, а и личность художника – как рассказчика, летописца, историка.

Из всех искусств меньше всего я разбираюсь в изобразительном, но, уверен, и здесь есть повторение мотивов (я не говорю про кувшинки Моне). Достаточно полистать альбомы Пикассо, Модильяни или Уорхола…

 

Стихи как бы сшивает в книгу любовный сюжет – и кажется, что он идет параллельно, независимо от остальных. Но нет – это лишь одно из зеркал, позволяющих рассмотреть проявления жизни. Холодно, темно; разлука, расставание, возвращение – эти простые события и ощущения раскрываются через разные ключи, рассматриваются через разные стекла (блеснут, настроятся – и ты замечен вдруг). Любовь к женщине стихи претворяют в нечто иное, в нечто ещё. (Так, смешно было бы всерьез искать прототип пушкинской Музы или женских образов стихов Блока – их черты во многих женщинах – и ни в одной из них.)

Реальное, может, не такое уж и значительное событие – лишь знак, немая оболочка иного. И уже не разобрать, то ли это любовь, то ли музыка, то ли рай, то ли смерть, то ли распятие. То ли просто голос любимой по телефону (а может, голоса-то и нет: не дозвонился). То ли совсем другой Голос. (Я вышел вечером… – конечно же, здесь свернуто лермонтовское: Выхожу один я на дорогу… кремнистый путь блестит… Пустыня внемлет Богу, И звезда с звездою говорит.) Нет, нет, это не игра, не попытки нас запутать – это свойство слова обозначать одновременно многое, хранить в себе следы и отголоски разных смыслов и разных сюжетов: прошлых и будущих. Современный поэт включает сегодняшнюю обыденность в круговорот вечности, нащупывает сквозь реальность шелестящего 9-го шоссе следы иных смыслов  – а значит, связывая прошлое-настоящее-будущее, возводит ее на ту ступень, откуда уже можно различить знаки Судьбы. И тогда – как чудо! – злое время устыдится…

В этом желании поймать и наперекор сволочной природе злого времени удержать красоту преходящего, возвести к бесконечности каждую минуту жизни, поэзия подобна фотографии. Точно так же она борется со временем, забвением и забывчивостью – и, в конце концов, со смертью. Поэт – тот, кому дано смотреть, и видеть; угадывать в мелочах и незначительных событиях жизни всеобщий смысл; различать в жестах веток очертания Закона. Мучительные поиски верного слова, внезапные озарения и прозрения (ужели слово найдено?) – это поиски слова, способного свести в один фокус все прошлые и будущие смыслы, сюжеты, события. Но присутствующий в «найденном» слове смысл раскрывается постепенно – иногда через поколения читателей, через десятки прочтений. Нужно время, чтобы успеть вслушаться, вглядеться в такие простые и незаметные (а иногда и наоборот – пышные или претенциозные) слова. Вот лишь несколько выбранных наугад сочетаний, которые так легко «проскочить», пробежав одними глазами – но можно и остановиться, и вслушаться, вчитаться в каждое слово, ощутить его вкус, и удивиться обновившемуся в стихе миру со всеми такими обычными – но как будто впервые увиденными, замеченными, почувствованными и впервые понятыми – проявлениями жизни. В странном падеже всё сущее (падеж – не только грамматический, это ведь означает и падёж – упадок) – и безголосо затянет дождь – и горькие созвездия гераней, беспомощные – где стволов древесных, и трав, и неба красная фиеста – за стенами прозрачными сад, где стесняются голые ветки – и водка в граненом стакане, и в кране вода – пар на губах от дыханья и каждого слова – и в который уже раз: снег искрится, на солнце блестит – я по снегу иду осторожно – и торжественней пар изо рта.

Поэзия – не проза. Здесь совершенно очевидно существуют  жесткие правила игры. Поиск слова задан и ограничен руслом ритма. Часто сюжет – путь разворачивания смысла – начинается с созвучия. (Не о том ли слова Пастернака: поэзия нащупывает мелодию в шуме словаря – среди тысяч слов нужно отыскать верное. Верную линию – верную мелодию, верное созвучие.) Но это не просто звуковая игрушка. Изматывающая тягучесть повтора дает почти физическое ощущение: и болит ипполитова грудь от копыт на груди Ипполита – и ясно видимую – до галлюцинации – картину: а вокруг Ипполита все кровью полито, полито.

Разворачивая звуковые образы, разворачивая метафору (выломана (боль!) – неровно, рвано, – так, что не понять, где ты, где я – осколок мой, о сколь – осталось – твоего во мне!) движемся мы в недра слова, в недра образа. Вглядываемся во все извивы и узоры смысла, во все отпечатки ассоциаций, которые, как для археолога извлеченный из глубоких пластов времени камень, несет для поэта слово.

 

 

Теперь книга выходит к читателю. К умному, внимательному, снисходительному и строгому, опытному и совсем еще юному. Страшно и радостно. И уже ничего не изменить, не переделать. Книга пойдет своей дорогой – дорогой чтения. (И за ночь успевает прорасти…) И конечно же, читатель поймет и увидит больше, чем видим мы. Сходство построения двух частей: первой, «питерской» и второй «американской»; связь мотивов обеих частей и их изменение – и через них особый внутренний сюжет, и всю динамику образов, и выбор слов: удачный, неудачный, – и весь текст и подтекст, то, что автор пытался выразить и то, что надеялся скрыть, и то, о чем вовсе не подозревал. И примет… или осудит?

 

 

 

Гостевая книга

---

Сестрёнки, братушки, друзья и партнёры: