Оксана Рижская

Тридесятое царство

Выставка "Я > Художник" Геннадия Устюгова

Фотографии Юрия Молодковца

 

Галерея Борей (СПб) 15 - 26 Ноября 2005 года

 

 

Может быть, я пристрастна. Наверное, да.

Еще пару месяцев назад, даже еще пару недель назад я могла видеть отстраненно и судить объективно. Теперь не могу. Ведь всякая любовь – пристрастна и необъективна. Даже если это самая чистая любовь к самому чистому искусству.

Как в сказке: увидел портрет красавицы и потерял сон и покой, побежал за тридевять земель в тридесятое царство, стоптал пять пар железных башмаков, изломал посох, изгрыз три железных хлеба. Который раз я уже здесь? Третий. Портретов здесь – есть на что посмотреть. А красавица – вот она, на скамеечке с мороженым; в Петергофе рядом со статуей – фото на память (сколько таких красавиц перевидала… перетерпела?.. перестояла эта статуя). Но не на нее я прихожу смотреть – а на другую фигуру: нелепую, странную, тонкую. Уверенно касается статуи, как хозяин – знает ее, не то что та. Маленькая фигурка с огромным подрамником: куртка, кепка – будто прячется от общего праздника. Будто прячет что-то от нас, непосвященных. Жизнь. Работа. Работы. Три слова – три грани образа – четыреста фотографий, складывающихся в один портрет художника, человека.

 

Мы привыкли к тому, что портрет – это жанр «представительский». Портреты вождей, освящающие стены учреждений и открывающие первые страницы учебников. Портреты президентов, ранжирующие кредитные купюры: каждому – своя степень доверия. Портреты царей, писателей, государственных деятелей, ученых, артистов. Дома мы вешаем пару лучших портретов, дарим друзьям на память: это я. Я вот какой: в три года, в пионерском детстве, в комсомольской юности, свадьба, 30-летие… Есть классический, общепринятый и общепризнанный образ-портрет человека. Он один – расходится, размножается в миллионах копий. Он один признается действительным. Остальные – неудачные фальшивые подделки, случайные снимки – исчезают: сначала в дальний ящик стола, потом в неизвестность. Потому-то мы так тщательно готовимся к сеансу в фото-студии – даже если это просто снимок на паспорт. Щелчок, еще один – и все. Это я. Неужели это я? Неужели вот это – и есть я? Да, это все, что останется от нас здесь – через каких-нибудь пятьдесят-шестьдесят, а может, и пять-десять – кто знает? лет? или минут? Единственное вещественное доказательство человеческого бытия. История – это, прежде всего, портреты, имена – на которые нанизывается все остальное. Может быть, потому становится не по себе, когда оказывается: портрет не сохранился. И, наверное, поэтому так терпеливо сидели когда-то дамы и господа перед появившимся чудом – фотоаппаратом. Попробуй, просиди несколько минут не двигаясь и не моргая! И еще терпеливее часами позировали художнику. «Ах, зачем это? это не нужно – говорила дама. – У вас тоже… вот, в некоторых местах… как будто бы несколько желто и вот здесь совершенно как темные пятнышки…» Ну, а как же без ретуши? Портрет – жанр парадный, жанр серьезный, не допускающий никакой случайности. 400 портретов? – это нонсенс.

 

Мы живем в мире, где картинка вытесняет  слово: ей больше верят… Видимо, это так. И фотография здесь – действительно, достойный соперник слову. Жизнь человека – представленная только средствами фотоискусства, которое преодолевает здесь объективную ограниченность изобразительного искусства. Не просто вытесняет слово – но удивительным образом замещает его, сохраняя всю семантическую определенность и символическую многомерность искусства слова. От фотографий к картинам – и снова к фотографиям, и опять к картинам. Только так читается художественный текст выставки. Вспоминаю художественные биографии больших мастеров, поразившие меня когда-то: Тынянов. Пушкин. Смерть Вазир-Мухтара. Стоун. Жажда жизни. Это не просто снимки – это открывающиеся страницы книги о живущем рядом с нами удивительном человеке. Книги, которая писалась четыре года. Фотографом, другом, биографом –  художником. Я фотографирую Человека – он мне интересен, как всякая отдельная самобытная цивилизация...

Эта выставка – своеобразная кинокартина. В ней нет слов, и слова не мешают воспринимать образ. Есть выпуклый сюжет – но нет жесткой последовательности рассказа. Его можно читать в свободном порядке – потому получается много разных историй – и каждый человек может выбрать ту, которая ему ближе – каждый является со-творцом. Нет здесь и ограничения по времени: хочешь – пять минут смотри, а хочешь – пятьдесят; хочешь – один раз, хочешь – двадцать один. Отсюда – высочайшая степень символизации: образ не ограничен словом (его конкретной семантикой), векторной сюжетной направленностью; нет ограничения по «времени звучания». Минимум авторитарности и насилия. Максимум свободной, как будто спонтанной – но подготовленной фотографией, увиденным фотографом художественным образом, семантизации. Максимум простора осмысления.

Но есть и большой недостаток: ограниченный срок проката. Полторы недели – и фильм снимается с проката. Картины, фотопортреты уйдут отсюда – останется лишь след в нашей памяти.

 

Фотографии выстроены сериями по пять штук. Потому кажется, что их не так и много. Каждая серия имеет один сюжет, или: один предмет. Это лишь тенденция, не переходящая в схему: каждая серия имеет собственный принцип организации. Меняя фокусное расстояние, какую-то деталь, цвет, просто снимая следующий миг, – фотограф показывает нам как бы разные стороны, разные ракурсы. Достигая «объективности», многосторонности образа «объекта». Преодолевая естественную ограниченность фотоискусства, преодолевая его «документальность» и «реалистичность» (фиксация момента действительности – не более того).  И преодолевая его необъективность и нереалистичность, его двухмерность (ведь мы всегда видим объект только с одной – избранной фотографом стороны). Открывая бесконечный смысл в случайном, преходящем, текущем – без ретуши. Глядя на жизнь, пребывающую в хаосе, суете и бездарности, через видоискатель фотоаппарата, понимаешь, что мир создан в красоте и гармонии...

 

 

Гостевая Книга

---

Сестрёнки, братушки, друзья и партнёры: